В этом году исполняется 90 лет со дня рождения журналиста, писателя и переводчика, члена Союза журналистов СССР, Союза писателей Казахстана и Союза журналистов Казахстана Юрия Васильевича Кунгурцева. Его произведения занимают особое место в литературной и журналистской традиции Казахстана, объединяя глубокий взгляд на события и мастерство слова.
Особое внимание в своих текстах он уделял городу Шымкенту, раскрывая его историю, культурную жизнь и характер жителей.
В этой статье мы публикуем произведения автора, позволяющие вновь открыть для себя его творческое наследие, любовь к родному городу и уникальный взгляд на мир.
По дороге на джайляу
Наш путь лежал на джайляу через холмы, преображенные в весеннюю пору. Чудная была дорога, даже не верилось, что южная степь, которую мы привыкли представлять сухой и пыльной, может быть такой живописно красочной.
Уазик то падал на дно долины, то взмывал на вершину холма. И мы все замирали от восторга: столько безбрежной зелени было разлито вокруг. Из близкой травы глазели черно-красные маки, дальше просто алые мазки разукрашивали изумруд полотна. А на склонах холмов уже полыхала заря, упавшая с неба и забывшаяся в степных травах. Алое полымя сменяла фиолетовая просинь коккуля. Красное и фиолетовое мешалось прямо на глазах, потом снова разделялось и текло вдаль, постепенно растворяясь в зеленом.
Сколько раньше ни ездил весенней степью, такой игры солнца в апрельской траве, как в ту поездку, наблюдать не приходилось.
— Это потому, — объяснил старый чабан, — что давно такой травы не было. Без зелени степь скучна и опасна.
Все вспомнили прошлую весну, без капли дождя, унылые просторы, рано схваченные желтизной. И новыми глазами увидели степное приволье, которое уставится вскорости скирдами душистого сена.
Уазик резко затормозил — впереди лежало Чардаринское море, едва угадываемое в белом мареве. Далеко влево тянулся обрыв — берег древней реки, до которого через много веков докатились рукотворные волны. Над водой щетинился молодой камыш. Он был прошлой зимой главным кормом для совхозного скота. Глинистый срез яра разукрасили вездесущие маки.
Над древним обрывом кружил беркут, распластав в недвижном воздухе широкие крылья. А ниже, над молодым камышом, со свистом пролетали утки. Аксакал спокойно созерцал привычную ему картину и терпеливо ждал, когда кончатся наши ахи и мы вспомним о дороге на джайляу.
Сентябрьский град
В дубовых аллеях сумрачно и в яркие дни. Широкий шатер густой листвы, внушительных размеров темные стволы создают задумчивую тишину и прохладу.
Когда неслышными шагами уходит из города лето, настороженное ожидание чего-то необратимого сковывает могучие дубы. Они стихают, слушая каждым многопалым листком то таинственное, что происходит с деревьями в период отлива живительных соков.
Сначала бурыми становятся отдельные листья, потом целые ветки. Без ветра, без сотрясения — сами по себе один за другим листки отрываются «от ветки родимой» и падают, кружатся в пустынной тишине аллеи, завораживают, успокаивают, тревожат…
И, словно забавы ради, пугают дубы непосвященных прохожих. Где-то сзади, впереди или сбоку, сразу не разберешь, ударит дружный стук, словно бросили горсть теннисных шаров или как с ясного неба упал бы град. Но это не град, это осыпают дубы желуди — отполированные, продолговатые, похожие на старинные пули. Только призваны нести эти пули не гибель, а продолжение великого рода древних и сказочных дубрав.
Если по асфальту они стучат приглушенно, то по железным крышам домов бьют звонко и зло, словно досадуя на неожиданную преграду на пути к земле. В такие вечера жителям домов под дубами не спится долго.
Сентябрьский град, в отличие, например, от июльского, настоящего, не обходится одним налетом. До утра щелкают желуди-градины, стучат напоминанием: осень идет, люди. Осень!
Маков цвет
В мае цветут маки. Для цветения им отведено мало времени, и они торопятся. На крутых стенах старой крепости, за границей асфальта, на крышах глинобитных домов и дувалах за Кочкар-атой, куда ни кинь взгляд, всюду алеют трепетные язычки.
Настоящая вотчина маков начинается в степи. На зеленой шали майских трав они расписали замысловатые узоры. Дорога уходит все дальше — под охраной молодых кленов к синеющим увалам. Маки подступают к самой дороге, смотрят на вас во все маковые глаза, качаются, приглашают последовать за ними туда, где их становится все больше. И уже не узоры, а красный плат, красный ковер, как хотите, стелют они, эти удивительные цветы. В маковые дни девчонки из аулов вьют венки, сельские художники проводят вечера за этюдниками в живописных лощинах.
Мне знаком один такой художник из поселка Тюлькубас — Борис Михайлович Петров. Основная профессия его учитель. Свободное время отдает живописи. От картин его веет свежим дыханием горных ручьев, запахами высокой альпийской травы. И режет глаза неправдоподобный, колдовской маков цвет.
Наверно, хорошо, наплутавшись по узким тропинкам, шагнуть в сторону и устроить ночлег на берегу безымянной речушки. Будут сниться ивы, что полощутся в чистой воде, серые обомшелые камни и крутизна осыпей. Утром вздрогнуть от свежести. И, проснувшись, поразиться. К вашему изголовью соберутся маки, напившиеся за ночь новых соков. Где раньше была однообразная поляна, сейчас полыхают праздничными зоревыми красками цветы утра и весны.
В яблоневом саду
Светлая тишина стоит по утрам в ауле Кзыл-Аскер. Только далеко, где-то на тракте Чардара — Абай, гудит заполошный шофер.
Затих гудок среди покоя и умиротворенности, и снова в уши натекает вязкая немота.
Трудно сразу привыкнуть после городского гвалта по утрам к такой благостной тишине. Еще гудит пчела. Первая среди своих собратьев начала трудовой день, облетает со всех сторон одно и то же соцветие яблони. Но это другой, обязательный гуд, доступный утренней душе. «И что привязалась, непонятно», — думается об упрямой пчеле и облюбованном ею соцветии. Яблоня словно светится чистотой. Чашечки цветов с желтой пыльцой посреди рассматривают тебя тысячами глаз. И какой-то из этих цветочных глаз понравился раноставке-пчеле. Бывает же так.
Урюк уже отцвел, отошел черед и персика. Сейчас в моде белый цвет: яблоня, вишня, груша… Весна, как взыскательный художник, пробует разные краски. Какой ей больше по вкусу, сказать трудно, но здесь, в садах, она явно предпочитает белый. Я перехожу от одного дерева к другому. Свежие лепестки притягивают к себе, заставляют вдыхать аромат утра, трогать ветки осторожными пальцами.
С другого конца участка идет хозяин сада Жахан. Он уже умылся, капли воды блестят на висках.
— Славно в саду, — говорю я просто.
— Славно, — соглашается Жахан не раздумывая. А что раздумывать в такой-то неповторимый час, когда аул еще спит, и только яблоневые соцветия соперничают между собой из-за одной пчелки.
— Надо чай пить, — сообщает утреннее правило Жахан.
Проходим мимо раскидистой яблони возле крыльца, где я обнаружил гудевшую пчелу. Той уже и след простыл.
Взяла взяток и теперь держит путь к своей «келье восковой». Хороший пример подает: приниматься за дело, ехать в поле.
Абдикарим Ахметов
У ПАМЯТНИКА АБАЮ
В гранитном облике Абая
В волнении заключена
Не только песнь его простая —
Его степная сторона.
Степная песнь на сердце
ляжет,
И хочешь этого иль нет,
Она к вершине путь укажет,
Какою стал мудрец поэт.
Не потому ли давней ночью
Абая звучная домбра
Сумела угадать воочью
Дорогу света и добра.
И я, ровесник и участник
Иного века торжества,
Как заклинанье, или счастье,
Твержу заветные слова:
«В гранитном облике Абая
Пророчески заключена
Не просто песнь его простая —
Его степная сторона».
Турсунай Оразбаева
ЖУРАВЛИ
Кричат надрывно журавли.
Мне тоже что ли в голос
Заплакать от тебя вдали,
Чтоб поседел твой волос.
Сквозные ветки тополей
Просеивают небо.
У сжатых в августе полей
Не допроситься хлеба.
Издалека, издалека
От ледников от ярких
Течет холодная река,
Вся в ягодах боярки.
Я на крыльце стою,
дрожу,
Босые ноги в инье.
Тоскливую я песнь сложу
О журавлином клине.
Наурыз
Благословляю мир людской
В старинный праздник Наурыза
И чашу жизни над собой
Вздымаю, полную кумыса.
Великолепен март, когда
Цветет миндаль, благоухая,
И в речках горная вода
От напряжения взбухает.
Нетерпеливое зерно
Крестьянин в борозду бросает,
Весна свое веретено
Над долом вечности вращает.
Сияют ясностью глаза,
Вчера встревоженные
малость,
Смела веселая гроза
С небес последнюю
усталость.
А я, вступая на порог
Знакомой юрты, — гость
желанный,
Вслух говорю: «Храни вас Бог
И в этот час, и в час
туманный!
И детям вашим, внукам вашим
Я завещаю навсегда
Вздымать ликующие чаши
Во все грядущие года!»
Март, 2002 г.
В наших соцсетях : Telegram-канал, Telegram-канал найдете много интересного, только важные и новые события! Наш Instagram. Подписывайтесь!